«Мама ходила в правление просить хотя бы ложку муки для супа. Не дали». 70 лет назад в России случился последний массовый голод.

Блог им. Сергей.   Сергей.
В 1946–1947 годах в СССР массово голодали люди. Причинами голода стали ущерб от Великой Отечественной войны, засуха и экономическая политика — несмотря на обстоятельства, советское правительство не снижало объемы зерна, экспортируемого за рубеж. По оценкам некоторых исследователей, погибли от голода не менее миллиона человек. Больше всего пострадали союзные республики, особенно Украина и Молдавия; в России хуже всего пришлось жителям Южного Урала. По просьбе «Медузы» Ильнур Шарафиев и Михаил Колчин нашли в Башкирии, Татарстане и Подмосковье людей, которые пережили голод и помнят жизнь в те годы — и записали их воспоминания. Вилур Шайхуллин

Родился в 1936 году. Сейчас живет в Казани

Меня зовут Вилур — Владимир Ильич Ленин-Ульянов революционер. Это имя дал мне папа, и я старался всю жизнь это имя оправдывать. Я с пяти лет работал — на огороде, вкалывал. Играть в детстве было некогда. Мать сказала папе: «У тебя там есть участок за сараем, корова есть, навоз есть, выдели ему две сотки земли, пусть работает». Это в пять лет. И арбузы у меня росли, и дыни росли, все у меня было. Сейчас пытаюсь — ничего не растет!

Началась война, отца забрали в армию, мама нас увезла в ее деревню — это было в ноябре месяце. Мы приехали туда — холодно, вокруг деревни ни леса, ничего. Мы с мамой каждую ночь ходили за соломой, чтобы топить дом. Километра три надо идти, тащить. Придешь — сядешь, через 15 минут ничего не остается, солома быстро горит, как порох. За ночь надо было ходить два-три раза.

Утром встаешь и говорят: «Вот в том доме целая семья погибла от голода». Они неделями валялись дома — некому хоронить даже, некому могилу копать. После войны стало еще хуже.

Отец вернулся в 1943 году — без правой руки, его списали. Мы опять переехали туда, где он работал в последние годы до войны парторгом. С четырьмя классами образования он всю жизнь был пастухом, а когда пришло время — вступил в партию, и пошло. Сообразил! Папа у нас был честный человек и говорил: «Не вздумайте ни перед кем хвалиться; что они едят — то и вы будете есть, во что они одеваются — и вы в это будете одеваться».

И не показывайте и не говорите, что вы сегодня ели хлеб. Все друзья, соседи — все погибли, умерли от голода. Мы идем в лес и едим траву всякую, живот не выдерживает. У меня на глазах умер соседский парень — он во дворе мотался-мотался, держался за живот и тут же отдал концы. И таких случаев много было.

Только снег сойдет, чернота появляется — народ на поле прошлогоднюю картошку собирает, все копают друг за другом, ищут, что осталось. Я ведро приносил всегда. Эта картошка беленькая, чистенькая, ее мать мешала с мукой и из нее делала котлеты, это называлось «кальжяма». Она нас и спасла. Мама с вечера нам давала две кальжямы, потому что в школу мы вставали в четыре часа утра. В старших классах я ходил учиться десять километров, там сидел восемь часов и шел десять километров обратно, в лаптях, ноги были мокрые всегда. В школе техничка топила печку. Мы около печки собирались и ели. В то время в школах не было ни буфета, ни столовой — ничего не было. Только две котлеты из гнилой картошки на весь день.

Как-то в восьмом классе мы шли в школу из нашей деревни, все дети. Я остановился, думаю, посчитаю, сколько же нас человек — оказалось, 26. А десятый класс кончили трое. Все остались в оврагах по дороге лежать. Несешь-тащишь их, а ведь еще самого себя надо нести, но оставлять на дороге кого-то тоже нехорошо. Так все потихоньку друг друга и потеряли на обочине.

1947 год — это, конечно, не дай бог никому. Нас спасла корова — молоко и сметана были. И катык на улице в погребе держали. У кого молоко было — живы остались, у кого не было молока — все умерли. В деревне коров было мало. На десять дворов — примерно одна корова, дворов у нас было 150. Их так мало осталось, потому что корову надо поить, кормить, они умирали от голода зимой. И я тоже так делал — из колодца брал холодную воду, давал корове. Корова пьет. Чихает, но пьет. Нет возможности ее греть даже. Вот они так и погибали. А если нет коровы, то бессмысленно жить.

Мой отец был неравнодушный человек, всем помогал. После войны в деревне было два-три мужика, и те раненые. Остальные все женщины, их надо было заставить работать, за ними надо следить, у каждой по пять-шесть детей. Помню такой случай: у моего друга мать поймал с тремя килограммами зерна уполномоченный какой-то чиновник из района. Он отдал ее под суд, ей дали десять лет. Меньше десяти тогда не давали. У нее было пятеро детей — все орали, кричали, но судья все равно свое делал сделал. И больше она не появлялась на этом свете.

Мама болела открытой формой туберкулеза пять лет. Сидела в углу, когда я вставал в четыре утра, говорила: «Вилур, я ждала, пока ты встанешь». И засыпала. Перед ней стоял табак крови, настоящей крови. Я встаю, выливаю ее. Вечером прихожу — опять полный. К себе она никого не допускала: «Не трогайте мою ложку, не трогайте, не подходите». И все живы остались, хотя от открытой формы туберкулеза убежать не так просто — это самая заразная болезнь. Я учился в десятом классе, директор пришел на урок, смотрел-смотрел на меня и говорит: «Иди сюда, сумку бери». Я сразу понял, в чем дело: «У тебя мама умерла, иди домой, только быстро», — потому что у татар до 11 часов [утра] хоронят. Я ору, бегу домой. Навстречу мне идет лошадь, а за ней народ, а там мать на санях лежит. Моя мама умерла 5 марта 1953 года, в день, когда умер Сталин.

Анатолий Крюков

Родился в 1940 году. Сейчас живет в Уфе

На территории лампового завода [в Уфе] располагалась школа, где мой отец, Гармс Александр Николаевич, был директором, а мама, Крюкова Клавдия Алексеевна — учительницей. Там я родился. Жизнь в нашей семье сложилась трагически. Отец родился в Красноусольске в 1903 году, национальность непонятна, но фамилия вроде немецкая. Его забрали в армию в 1941 году, а там уже репрессии. Спровоцировали на какой-то разговор, после которого ему было предъявлено обвинение в восхвалении силы немецкого оружия: мол, мы не готовы к войне (а это действительно было так). Ему дали печально известную статью 58.10 — антиправительственная пропаганда. Маму вызвали в министерство просвещения, сказали, что мы не можем больше жить в Уфе. Переехали в Красноусольск — к бабушке, но, к сожалению, были ей не нужны. Она была очень верующая, нищим подавала, а мы от голода пухли. Поэтому мама по ночам выкапывала оставшуюся после сбора урожая картошку и варила ее — у нас не было своего огорода, поскольку нас выслали.

Однажды маму пригласили на какую-то конференцию в Уфу, а мы жили в Гафурийском районе, тогда уже отдельно от бабушки. Она оставила записку сестре Светлане: «Картошку, муку, траву какую-то, лебеду сваришь, я приеду через три дня, все будет нормально». Приезжает, а я опухший от голода. Светка плачет: я, говорит, его кормлю-кормлю, а он все пухнет и пухнет. Хоть смейся, хоть плачь.

У нас в семье была собака Ральф — немецкая, очень умная. Отец, уходя на фронт, сказал: «Пожалуйста, никому не продавайте, не отдавайте, как можете кормите». Потом [люди] узнали, что собака дрессированная, стали приходить из военкомата, из милиции, просили продать. Мама говорит: «Нет, собаку мы не продаем». «Ну, не продадите, мы ее заберем по повестке». Забрали. Действительно — она была взрослая, ее надо было кормить, а не на что было, мы сами уже не ели. Уже позже мы однажды шли по территории нефтеперерабатывающего завода, там была стая охранных собак, и вдруг мама увидела среди них нашего Ральфа, похудевшего, с поджарым животом. Она его окликнула: «Ральф!» Он сразу узнал, стал бросаться на эту проволоку, и визжать, и хвостом… Мама говорит: «Ральф, дорогой, я никогда не знала, что собаки могут плакать, а тут смотрю — слезинки».

В 1947 году мы вернулись сюда в Уфу, жили на улице адмирала Макарова, где троллейбусное депо. Там были бараки: половина — амбулатория, половина — жилая. Там жила интеллигенция: учителя, инженеры. Когда была проверка, пришел военный из комендатуры и спросил, почему мы тут живем. Мама говорит: «Ну куда мы?» И он как увидел нас, лежащих вповалку, изголодавшихся, у него что-то дрогнуло и он махнул рукой: «Живите тихо, я у вас не был». Видимо, сам был отцом.

[Продуктовые] карточки были, их отоваривали в магазине. На детей давали дополнительную еду. Меня поставят в очередь, и как иждивенцу дают сахар лишний. И меня так из очереди в очередь таскали, пока продавщица не заметит. Мама была членом домкома, ей доверяли разносить хлеб по квартирам, я ходил с ней. И пока мама стучала в двери, я нюхал, потому что нам мало доставалось. Помню запах этого хлеба, такой вкусный. Однажды Свете дали карточки отоварить — взять хлеб, а она их потеряла. Возвращается, плачет, ведь если потерял карточки — это значит неделю без хлеба.

Мама позже отдала меня в детский сад. Там был завтрак: маленький кусочек поджаристого хлеба, манная каша, жиденькая такая, и стакан сладкого чая. Кормили очень скудно. Однажды нас нарядили какими-то клоунами, и мы должны были что-то изображать. Для меня это было позорно, и я отказался, стал зрителем. А когда увидел на празднике — этим клоунам Дед Мороз что-то шепчет и они что-то получают, стало обидно, думаю, зря не согласился.

У нас в бараке была врач Татьяна Васильевна. Когда однажды я заболел крупозным воспалением легких и был уже очень плох, они с мамой меня выходили. Больница меня не брала, сказали — пусть умирает дома. В последнюю ночь [болезни] она сказала: «Готовьтесь, Клавдия Алексеевна, сегодня будет кризис — или-или. Пожалуйста, как только температура поднимется, будите меня». А я был в горячке и отключился, заснул. Утром Татьяна Васильевна заскакивает: «Клавдия Алексеевна, почему не разбудили?» Потрогала лоб и сказала: «Будет жить». Она приносила еду из больницы, может быть, свой паек отдавала.

Когда мы жили в бараке, у каждого был сарай, там дрова хранили. И вот одна из соседок, «апа» [«тетя»] мы ее звали, содержала корову или козу. И она каждое утро приносила чашку молока. Я уже пошел в школу, в 1949-м, а она все приносила.

Фина Исмагилова

Родилась в 1940 году. Сейчас живет в Салавате

Наша семья была небольшая — бабушка, мама, я, сестра. Папа ушел из дома, жил отдельно. Мама работала в колхозе на разной работе — косила сено, собирала урожай. Если хорошо работала, ставили отметку: один трудодень. А если так себе — 0,75. А если совсем плохо — 0,5. Потом смотрели на трудодни и выдавали зерно — по чуть-чуть. Это уже было после 1947 года.

Голод был не только в нашей семье, после войны голод был во всем селе. Тогда я жила в селе Лачентау — это десять километров от Бирска. Там было около 80 домов. Несмотря на голод, мы раз в год сдавали продукты государству: картофель, куриные яйца, шерсть, мясо, масло. У народа постоянно что-то требовали — конечно, все сидели голодные.

Когда война закончилась, мужчины начали возвращаться в село, а до этого работали одни женщины. Прямо за нашим огородом была река Агидель. Все зерно, которое было в селе, грузили на большую лодку и отправляли в сторону Бирска. Кто-то из женщин греб на лодке, кто-то тащил ее с берега веревкой против течения. Зерно было, но не для народа — все сдавали государству.

Когда война закончилась, мне было пять лет. Мы переходили через Агидель и собирали дикий лук. Собирали мешками и летом ели. Его надо было измельчить, если есть — добавить молоко, если нет — добавить воду. Если получалось слишком жидко, ели как суп, если погуще, то как кашу. Еще собирали борщевик. Так и питались, больше ничего не было. Когда мужчины вернулись, стало чуть проще.

После того как таял снег, мы собирали картофель, который оставался на полях колхоза с прошлого года. Это уже почти сгнившая картошка. Мы ее месили, как пюре, если была — добавляли соль, делали лепешки. Тогда мы не очищали картошку, прямо так клали в воду, потому что так еды больше. Потом сверху посыпали мукой — вот тебе и суп. Осенью мы собирали сорняки. Измельчали и делали из этого муку, она получалась черной-черной — и хлеб тоже выходил черный и кислый. Когда картошка только начинала цвести, ее уже выкапывали и начинали есть. До осени почти ничего не оставалось, потому что ела вся семья.

Чай продавался в магазине плитками, но его почти никогда не привозили. Без него пили просто кипяток — почему-то не догадывались заваривать шиповник или душицу, использовали их, когда только люди болели. А просто так не пили — дураками были. Собирали смородину, но не было сахара, чтобы сделать варенье. Делали пастилу, кто болел — тому давали. Тогда мы на зиму ничего не консервировали.

Наша деревня была хороша тем, что рядом был лес и там можно было собирать ягоды. Там была земляника, смородина, рябина, шиповник, народ все лето это собирал, ел, продавал в городе. И фундука много было. Моя мама по три раза в день собирала [в лесу] дрова, возила на маленьких санях в Бирск и продавала за один рубль — на него можно было купить пол-литра подсолнечного масла. Но в лесу было очень много волков — они у многих скотину убивали и ели. Еще у нас рядом была река, но рыбу там не ловили — татары вообще не ловили рыбу. Русские приезжали и ловили рыбу, а наши — нет.

Я начала работать в 15 лет, стала дояркой. А в доме начала работать, как только начала ходить. Вода далеко, ее надо таскать каждый день, на ногах у нас были лапти даже зимой. Валенок не было — для этого нужна шерсть, а овцу ведь надо еще прокормить. Валенок тогда я даже не видела. Зимы после войны были холодные. Если плюнуть на землю, плевок сразу замерзал.

Однажды один дед после посева оставил себе немного овса и принес домой — и его судили. И увезли. До парома они ехали на лошади — милицейские сидели в телеге, а деда заставили идти рядом. Увезли из деревни на пароме, и мы все с берега, соседи и его жена, провожали, плакали.

Галия Габбасова

Родилась в 1938 году. Сейчас живет в Уфе

В детстве я жила в пролетарском районе [Уфы], хоть отец у меня был начальник. Вот такой он был честный партиец — жил в деревянном доме с удобствами во дворе, не хотел себе никакой другой квартиры. Есть было нечего, но мы абсолютно от этого не страдали, потому что ни у кого не было, и мы не знали, что может быть иначе. Все время не хватало хлеба, но я не считала, что это голод — маленькая была. Мама говорила, что мы выжили потому, что мамина сестра жила в деревне и оттуда привозила продукты. Там можно было картошку посадить, еще чего-то, а в городе был абсолютный голод.

Помню, как вели пленных немцев по Революционной. Улица была еще не особо мощеная, [стояла] пыль, а дети кидали в них камнями и кричали: «Фрицы! Фрицы! Фрицы!» Во время войны мама работала, отец вернулся с войны не сразу, через год. Его из Берлина направили на юг — там были басмачи [партизаны]. Отец и на гражданской, и на финской [войне] был. Он был начфин Башкирской конной дивизии легендарной. Маме однажды даже прислали похоронку, но она никому не сказала. Говорит, у нее на руках была больная мать, двое маленьких детей, ее бы начали жалеть, и она бы не выдержала. А так, говорит — ну, сцепила зубы. А через год пришло опровержение.

Как-то папа приезжал на побывку, ну, офицерам положено. Мама спросила у меня: «Кто это?» Я сказала: «Ленин». Мама говорит: «Нет». Я говорю: «Сталин». А потом мама сказала: «Это твой папочка». Ну, я кинулась к нему: «Папочка, я тебя люблю!»

В 1946-м отец вернулся, устроился на работу — парторгом вроде на радиозавод. Мы все удивились, когда вдруг к нашему дому подъехала легковая машина, оттуда вышел человек в белом халате и с мешком в руке. И вот он поднимается к нам на этаж и из мешка вываливает продукты. Я ничего не помню, только буханку белого хлеба — мы до этого белый хлеб не видели. Он был мягкий, как не знаю что. Какое-то время этот человек приезжал. Отец не мог найти концов, на каком основании ему привозят продукты, он не хотел их получать, потому что другим не дают, и ушел на другую работу. Он был крайне честным человеком: если он считал, что это незаконно, он этим не пользовался. Хотя маме нельзя было черный хлеб есть из-за язвы, нужен был белый. Мама после войны не работала, мы жили на одну отцовскую зарплату. Она у него была, наверное, высокая, но шика у нас не было.

Без отца дома не обедали, ждали его. Мама варила суп из баранины — туда кочан капусты клали, картошку, лапшу. Суп надо было обязательно есть с хлебом; наверное, так экономнее — но я любила хлеб и просто так таскать. На второе вытаскивалось ребрышко, каждому давали это ребрышко. Картошка и капуста — это второе. Манную кашу ели, а рис считался деликатесом. Борщ еще был, наверное.

Я помню, когда в первый раз появился маргарин, вся детвора выбежала на улицу с хлебом, намазанным маргарином. Очень вкусно мы жмых ели. Кто-то из взрослых, видимо, приносил, все всегда делились. Вместо жвачки мы вар жевали. Он сначала жесткий, начинаешь жевать — смягчается. На нашей улице не было богатых, но никто не пух с голоду, хоть и есть было нечего. Детство вспоминается радужным, веселым. Есть хочется, и ладно. Рядом же всем тоже хочется.

Когда мама работала финансистом в банке, она бог знает во сколько уходила на работу, а приходила в час ночи. Я помню, потому что мне привязывали ножку к веревочке — когда звонили в дверь, меня дергало за ногу, чтобы я проснулась и открыла. Отца утром машина увозила, раньше часа он тоже не возвращался. У нас в семье не принято было обсуждать правительственные вещи — помню, когда Сталин умер, все зашуршали, я слышала, что Сталин предатель, потом — что не предатель. Ну откуда мы могли знать? Я у отца спросила: «Папочка, а что Сталин?» Он мне сказал: «История покажет, я ничего сейчас сказать не могу». Но он рано умер, после войны долго не живут.

Мама говорила — их отправляли по колхозам с проверкой, и в одной из деревень зимой коровы стояли по колено в замерзшей воде. Не мое — значит, не жалко. Председателя в итоге куда-то сослали. Мама была убеждена: без причины не наказывают. И у нас после войны в квартире был обыск — кто-то донес. Я хорошо помню, как спала на сундуке, у меня тогда кровати еще не было. Меня согнали и стали под матрасом что-то искать. Слава богу, ничего не нашли.

Летом нас отвозили в лагерь. Там давали «размазню» — это пюре из картофельных очисток. Грязноватая жижа, масла там особенно не было. Но я до сих пор люблю молочный суп, в лагере его тоже давали. Вкуснее до сих пор для меня ничего нет, у нас дома этого не было, потому что молоко было дорогое, его не хватало.

Отец любил охотиться — для этого ездили к бабушке в деревню под Челябинск. Нас возили туда, чтобы мы татарский язык знали. Ходили уток стрелять — отец возвращался, а у него на ремне висело несколько уток, дичь. Каждому должна была достаться уточка. Я маленькая — мне самая маленькая уточка. Нас садили щипать, потом из этих уток из всех варили суп. А дедушка ходил каждое утро на озеро — возвращался, смеялся, что, мол, рыбу наловил. Вытаскивал окуней — он покупал у рыбаков — мы их чистили. Очень вкусные эти окуни были....     meduza.io/feature/2017/11/08/mama-hodila-v-pravlenie-prosit-hotya-by-lozhku-muki-dlya-supa-ne-dali?utm_source=email&utm_medium=vecherka&utm_campaign=2017-11-08

  • Оценка: +8
    • Отобразить местоположение

Комментарии (0)

RSS
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.